[Spoken Word: narrator, calm, ironic] А вечером приходит из Москвы почтовый перевод на десять рублей, и не кому-нибудь, а Щербакову. Как стемнело, вижу: Бакутис оглянулся по сторонам и – быстрой походкой – к забору. Потом – отбой, и ни тот, ни другой в казарме не ночуют. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Для Щербакова этот вечер имел печальные последствия. Как выяснилось позже, они с Бакутисом ещё по дороге в магазин взаимно объяснились и погасили конфликт, а чтобы окончательно подружиться, пошли по бабам, и Щербаков на одну из них крепко запал. Настолько крепко, что пообещал её навестить в ближайший выходной, и действительно – отпросился в субботу в увольнение и отправился к ней. Девица тем временем не преминула расхвастаться всем окружающим, что подцепила москвича и, по всей вероятности, в скором времени навсегда уедет от них в Москву, отряхнув с копыт постылую мерзость холяцкого захолустья. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Услышав новость про москвича, парубки, жившие с роковой дамой в одном дворе, радостно взбодрились. Они отловили Щербакова прямо на входе в её подъезд, вставили ему в рукава швабру и заставили сожрать кусок хозяйственного мыла, после чего гнали пинками почти до самого КПП. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Надо сказать, что мирные городские жители, услышав, что гонят москаля, никак не препятствовали экзекуции, а даже и наоборот: помогали патриотической молодёжи каким-нибудь советом. Командование наше раздувать дело не стало, а Щербаков и не настаивал. Я бы тоже не настаивал, если бы, обдриставшись на виду у всего города, явился на КПП в эзотерической позе. Говорил же Тарас Бульба своему сыну Андрию: «Не доведут тебя бабы к добру...». [Spoken Word: narrator, calm, ironic] С Бакутисом ничего такого не случилось. Напротив, фортуна к нему благоволила. Ушел на дембель хлеборез, и начальник столовой прапорщик Воробей, движимый какими-то потайными пружинами, взял на его место Бакутиса. Вскоре наш Бакутис переехал с «Примы» на «Мальборо». Больше никогда ни на жизнь, ни на кого либо из сослуживцев он не жаловался. Даже когда прапорщика Воробья за воровство посадили в тюрьму, Бакутис оставался невозмутим и спокоен. И правильно. На место прапорщика Воробья заступил прапорщик Шапиро, и они с Бакутисом прекрасным образом сработались. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Тут настала весна, и в роту пришло пополнение. Оно пришло в виде старого алкоголика Володи Семеняки. Старый алкоголик – это не метафора, не какой-нибудь риторический троп. Это истинная правда, то есть абсолютный адекват сущего. На момент призыва алкоголику стукнуло двадцать девять лет. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Вы скажете, нет такого закона, чтобы людей в этом возрасте в армию призывать. Сам знаю. Не призвали бы и Вову. Да его и не призывали, его сдали. От своего райвоенкомата он давным-давно уже откупился и бдительность утратил. И вот его угораздило в самый разгар рекрутских облав учинить лютую пьянку с битьем витрин и грубыми филиппиками в адрес милиционеров, и не где-нибудь, а на родной Борщаговке, в двух шагах от семнадцатого отделения, где его знали как облупленного едва ли не с рождения. Кому из стражей порядка забралась под фуражку светлая мысль отправить дебошира родину защищать (и не в райвоенкомат, откуда бы Вову отпустили, а прямо на городской призывной пункт) – история умалчивает, но протрезвел Вова уже на военной службе, стриженный под ноль и скованный по рукам и ногам суровым к дезертирам советским законодательством. Когда его доставили в казарму, он ещё не осознал всей лихости случившихся с ним перемен. Он меланхолично стоял посреди бытовки, новое х/б топорщилось на нём во все мыслимые стороны, глаза медленно открывались и закрывались, лысая усатая башка тихо вращалась по часовой стрелке и обратно. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Мы столпились вокруг и глядели на него во все глаза, а потом нас вытеснили из тесного помещения, потому что пришли делегации из других рот – им тоже хотелось посмотреть на чудо в перьях. [Spoken Word: narrator, wry aside] Ротные же деды заперлись в каптёрке и заседали полтора часа, потом послали дневального к бабе Зине и заседали ещё полтора часа. Кстати, эту бабу Зину симбиоз с защитниками родины сильно выручил впоследствии, когда трезвость – норма жизни простёрла над страной два своих мрачных всеобъемлющих крыла. Баба Зина успела перебазировать свой аппарат на солдатский хоздвор, и многочисленные оперуполномоченные так ни хрена у ней не нашли, хотя знали точно: гонит, стерва! Что уполномоченные – весь город знал.
