[Spoken Word: narrator, dry] Он всё бился, и мне сделалось страшно за автоматы. [Oleg: muttering] – Скажешь тоже – отпуск... – пробормотал я. – Ты же третий день как с губы. И ротный – я сам слышал – грозился разжаловать тебя в ефрейторы. Ты что, ефрейтором поедешь её резать? Ефрейтор в авиации – как веник в канализации! Тебя же земляки на смех поднимут... [Гусев: shouting, desperate] – Что же делать?! – вскричал Гусев, пока ещё сержант, таким зычным голосом, что некто Чернышевский, должно быть, перевернулся в своем гробу. – Что мне делать, Олег?!. [Oleg: calming] – Придумаем что-нибудь, – сказал я. – Подожди пока дезертировать. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Я будто на дно кофейной чашки глядел: не прошло двух дней, как письмо аналогичного содержания получил из дому некто Баранов. Я же говорю – лето. И не с одними, справедливости ради следует сказать, девушками об эту пору случаются в башке глобальные тектонические сдвиги. Баранов тоже – нет чтобы плюнуть и растереть память о шалаве – голову потерял. Ну нельзя девушке замуж сходить, честное слово!.. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Баранов затащил меня в умывальник, шумно напился воды из-под крана – слава богу, отметил я, водобоязни у него, стало быть, покамест нету – и объявил, что сейчас же идёт вешаться, потому как многое может простить любимой девушке, но блядства никому спускать не намерен. Сообщил мне, что немедленно пойдёт удавится на брючном ремне, как когда-то сделал его дядя по отцу, героический моряк Балтфлота, а ещё раньше – младшая сестра бабушкиного приёмного мужа, остальные же кто стрелялси, кто травилси, и вот когда его доставют у цинковом гробу – она заплачет, сука, зарыдает, проститутка, горючею слезою и усё поймёт. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Я снял с себя брючный ремень, протянул Баранову и посоветовал ему вешаться на металлических конструкциях возле УЛО. Конструкции крепкие – я на них вчера подтягивался, и ничего, не прогнулись даже, а ведь я Баранова тяжелее. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Баранов залился слезами, вцепился мне в руку – благодарил. Потом резко отвернулся и пошел в сторону УЛО, размахивая брючным ремнём. Я побежал к Мишке Гусеву. [Oleg: cheerful] – Ну, Михайло, с тебя бутылка, а то и две! – объявил я Гусеву. – И новый брючный ремень. Там Баранов вешаться пошёл на металлических конструкциях, что возле УЛО. Ты подожди немного, а потом иди его снимай, пока он не задохся. Тебе отпуск объявят. [Spoken Word: narrator, deadpan] Гусев подождал немного, потом вынул из кармана перочинный ножик и пошёл снимать Баранова. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] И всё вышло как нельзя лучше. [Spoken Word: narrator, deadpan] Гусеву за спасение человека объявили краткосрочный отпуск. Он вознаградил мое усердие двумя бутылками «Прилуцкой» и брючным ремнем крокодиловой кожи, после чего уехал к себе на Урал. Там он зарезал любимую девушку – как раз поспел к свадьбе! – теперь сидит в тюрьме, не нарадуется человек. [Spoken Word: narrator, deadpan] Баранова четыре месяца продержали в психбольнице. Не худшее для солдата место на земле, господа! [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Его любимая девушка, узнав, что через её измену человек повесился, всё бросила и примчалась сюда. Она дежурила под окнами психбольницы, показывала Баранову знаками, что он её неправильно понял, передавала ему водку в апельсинах и т.д. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Потом Баранова выписали и комиссовали подчистую, но он домой не поехал, а женился, хитрец, на медсестре из психбольницы, теперь живёт здесь, иногда, одетый в пиджак и сандалии, забредает на огонёк в родную роту. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Любимая девушка тоже домой не поехала, а поступила служить дешифровщицей в Объективный Контроль – есть у нас в полку такая служба. Говорят, в летних лагерях два курсанта, бывшие там на практике, из-за неё так поссорились, что один, по фамилии Кимельфельд, другого, чью фамилию история не сохранила, ночью гнал дубиной от самого начала взлётно-посадочной полосы до самого её конца и совсем было догнал, но в темноте споткнулся о часового, который, положив автомат под голову, прикорнул на тёплом бетоне, сломал часовому руку, сам же башкой врезался в элерон и больше уже никогда не мог летать на самолёте. Не любимая женщина придурка Баранова, а женщина-вамп какая-то, честное слово.
