В троллейбусе ехал подвыпивший дядя. И громко ругался, на женщин не глядя. Он плакал про осень над речкою Бугом Где пуля нашла его лучшего друга, С которым шинелью одною укрывались, С которым вдвоём из кольца прорывались С которым шинелью одною укрывались, С которым вдвоём из кольца прорывались... В троллейбусе ехал подвыпивший дядя. И громко ругался, на женщин не глядя. В измятом пальто и в испачканной кепке, А я молодым его видел и крепким. В шинели, ремнём подпоясанной туго, А рядом - вовсю хохотавшего друга... Он юность и силу оставил под Бугом Чтоб нынче я ехал в троллейбусе с другом А я виноватым себя ощущаю, Как будто бы занял и не возвращаю... В троллейбусе ехал подвыпивший дядя. И громко ругался, на женщин не глядя. Грозил кулаком, обращаясь к народу Что выведет всех он на чистую воду... А женщины молча его осуждали А сзади девчонки над ним хохотали И в мире весеннем, что чист, как невеста, Вот этому Грязному Не было места.... А этот всё плакал про осень над Бугом, Где пуля нашла его лучшего друга, С которым у чёрта и Бога бывали Которого тоже Серёгою звали. А этот всё плакал про осень над Бугом, Где пуля нашла его лучшего друга, С которым у чёрта и Бога бывали, Которого тоже Серёгою звали.
