В комнате светит экран. В окнах дрожит темнота. Кто-то опять говорит: “Это святая война”. Только под этим стеклом лица уже не видны. Там, где кончается дом, начинаются сны. Он первым вошёл и зажёг коридор. Ты вышел с огнём, потому что был дом. Но если смотреть слишком долго в пожар, огонь начинает смотреть на тебя. Ты не хотел говорить их языком, но ночь научила коротким словам: удар, ответ, ещё один дом, ещё одна мать без лица у окна. И кто-то молится в ночь, чтобы не в этот двор. И кто-то молится так же по ту сторону гор. Зеркальная болезнь, кривые города. Они кричат: “Бог с нами”, и мы кричим: “Бог с нами”. Зеркальная болезнь, в осколках имена. Кто первым стал зверём мы помним. Но молчим. На площади музыка, ленты, металл. Парад отражается в чёрной воде. А где-то ребёнок считает гудки и учится падать быстрее теней. Не надо ему объяснять рубежи. Не надо ему рисовать империй. Он знает одно: если небо гудит, значит, взрослые снова поверили в смерть. И кто-то чертит границу красным карандашом. А кто-то стирает кровь с детских ботинок плащом. Зеркальная болезнь, кривые города. Они кричат: “Бог с нами”, и мы кричим: “Бог с нами”. Зеркальная болезнь, в осколках имена. Кто первым стал зверём мы помним. Но молчим. Я не хочу быть правым над братской могилой. Я не хочу победы, где воздух стал пылью. Я не хочу привыкнуть к словам “неизбежно”. К тому, что чужое горе звучит уже реже. Если долго смотреть в это чёрное стекло, оно возвращает лицо, которого не было. Зеркальная болезнь, кривые города. Они кричат: “Бог с нами”, и мы кричим: “Бог с нами”. Зеркальная болезнь, и некуда смотреть. Мы так долго учились выжить, что забыли жалеть. Зеркальная болезнь, осколки на руках. Один принёс войну, но война живёт во всех зеркалах. В комнате гаснет экран. В окнах дрожит темнота. Кто-то опять говорит: “Это святая война”. А мать закрывает стекло, чтобы ребёнок не знал: мир не разбился вчера. Он просто долго молчал.
