Тот клятый год уж много лет, Я иногда сползал с больничной койки. Сгребал свои обломки и осколки И свой реконструировал скелет. Я крал себя у чутких медсестёр, Ноздрями чуя острый запах воли, И убегал к двухлетней внучке Оле, Туда, на жизнью пахнущий простор. Мы с Олей отправлялись в детский парк, Садились на любимые качели, Глушили сок, мороженое ели, Глазели на гуляющих собак. Аттракционов было пруд пруди, Но день сгорал, и солнце остывало, И Оля уставала, отставала И тихо ныла: «Деда, погоди». Оставив день воскресный позади, Я возвращался в стен больничных гости, Но и в палате слышал Олин голос: «Дай руку, деда! Деда, погоди...» И я годил, годил, сколь было сил, А на соседних койках не годили, Хирели, сохли, чахли, уходили, Никто их погодить не попросил. Когда я чую жжение в груди, Я вижу, как с другого края поля Ко мне несётся маленькая Оля С истошным криком: «Деда, погоди...» И я гожу, я всё ещё гожу И, кажется, стерплю любую муку, Пока ту крохотную руку В своей измученной руке ещё держу.
