[Intro] [solo baritone male vocals, rhythmic chanting] Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Империя пространства, чей календарь распух, съедает черты лица, оставляя слух и зрение. Слово «дух» — всего лишь пустой футляр для линз, упустивших фокус. Зрачок — локатор, ищущий в толще снега не циферблаты, но контуры той иглы, что, рухнув с небес, прошила слоистый пирог перины, перил, чернил, и стала осью, на коей застыл мир. Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Звук, извлеченный горлом, тяжел, как ртуть. Он падает наземь, силясь в снегу уснуть, но сфера твердит: «Забудь о форме». Зима — ваятель, срезающий всё лишнее с теплых тел, чтобы остался остов, предел, придел, где анонимный Спаситель вморожен в окно, как в латы, и смотрит на город, где ты навсегда продрог, в свой переулков спутанных локоток. Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Молчание — форма речи. Петля — маршрут к центру себя, где вещи, устав, не врут. Губы твои — приют для огонька со спичку. Некто, в пальто, в сугробе остыв на треть, хочет не жить, но длиться, точней — смотреть, как уличный фонарь, калеча тень, удлиняет вечер. И анонимность входит в права, как царь, голой ступней ступая на календарь. Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Только в конце, когда затвердеет ртуть в термометре неба, и шепот «забудь, забудь» станет плотней, чем ртуть, ты, как прозрачный профиль в черном квадрате оконного сквозняка, вспомнишь, что жизнь — лишь форма черновика, брошенного на «офеле» времени, где прорехи светятся тем же светом, что и звезда, падающая, как буква, в «никто», «никуда». И только соль оседает на воротник, делая твой затылок почти двойник моря. И проводник, сбившись со счета станций, видит, как ты восходишь в свой зимний трон, где ни лица, ни жеста, ни похорон — только пространства стансы, писанные без знаков препинанья. И вьюга, слепой юрист, учит твой рот произносить «хруст». Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ho-ya-ya ho-ya ho-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya Ho-ya ha-ya-ya ho-ya ha-ya-ya
0/500