Однажды в харчевне, где свечи дрожали И пахло похлЁбкой и пОтом толпы, Где громко орали под лютню в зале Безносые, злые, и пьяные рты, Он сел в уголок, подбородком уткнувшись В грунтованный холст, что принес под плащом. Гуляли вассалы, ничуть не проснувшись, И хвастались каждый своим мечём . Босх щурился зорко, и кончик уха Дрожал, как у зверя, почуявшего беду. Он делал набросок, дыша еле-духом, Их низость бросал как пустую руду. Он нос приплЮснул, он уши увеличил, Втянул животы, разодрал им рты, Их гнусность навеки на холсте обналИчил, Им вынес приговор с высоты добротЫ . А те и не знали, хлебая вино, Что их же портреты сейчас рождаются. Что морды их вечно обречены В аду появляться, где черти кусаются. Художник же знал: его Страшный суд Уже на земле, покуда он дышит. Что зависть и злобу, хамство и блуд, Что каждый свое на холсте том услышит . Нечистый? Пророк? Так кто он тогда? Он видел, как черти везде господа . Как похоть в мычанье своё превращает Святые местА в золотые стадА. Он видел людей, что внутри — словно полые, И души их — точно скорлупки пустые, Их гнустные помыслы пустоголовые, Как демоны пляшут на них .чумные. И снИлся ему тот кошмарный Сад, Где в хрустальных шарАх, в кожурЕ от грехов, Блуждают нагие, не видя преград, Под музыку труб и архангелов слов . Где с дерева смотрит совА-пучеглаз, Где ягода спеет, но полнится тлЕньем, И каждый, кто вкУсит, тот в тот же час Становится трупом в то же мгновЕнье. А где-то Антоний, в пустыне, в пещере, Боролся с блуднИцами, с лаской и звЕерем . Но Босх ему шепчет: «Не бойся, старик, Твой бес не страшнее, чем тот же торговец –мясник. всЁ те же здесь рыла, всё та же погоня За сеном, где спрятал Господню ладонь. И тянется воз, а у чёрта в загоне Уже раздувает геенну огонь» . Так жил он в миру — весельчак и пророк, Любитель ячменного, добрый сосед. Но кисть окунал он в греховный порок, Чтоб нам показать, где спасенья-то нет . И краски его — словно капли сургУча, Что ставят печать на грехе вековом, И в каждой фигурке, невзрачной и скрюченной, Зияет провал между злом и добром . А после кончИны, когда отзвенел Набат, распугавший соборных ворОн, То каждый в толпе, кто прийти не посмел, Вдруг понял: что Босхом был ОН! Он правнукам нашим оставил записки Без всякой опаски и лживых прикрас: Что Босх — это зеркало, острое, близкое, В котором мы видим себя каждый час . (Lute solo, bells ringing)
