Всю пустыню твою мне пройти суждено – пересохшее дно впереди одно: над оазисом смерти полотна зари; так печёт, что давно Сахара внутри. Сорок лет за тобой я плестись готов: позади пустота – никаких следов. Пусть слепая старуха отныне близка, но грядущее – это триумф песка. Поднимается пыль. Я один в толпе. Как ступать теперь по своей тропе мне б узнать, разменяв ни на что года? И зачем мы идём? а точней – куда? Жизнь подходит к концу. Говорю: «пока! ждут дела старика, как тебя – века». Вся награда мне – лишь песок в горсти. Ухожу. Пора самому вести. В неизвестность, в безадресность друг твой ступал, и смертельно устал от песков и скал. Ты в душе моей грешной - пустыни творец: осыпаются руки в песочный дворец. И от призрачной тени уже нельзя отличить старика: пустотой грозя всем и вся он гребёт, чтоб однажды здесь пригласила графиня его присесть. Здесь стоять городам и садам – вокруг; от сердечных вьюг ощущать недуг: ты ведёшь, что звезды путеводной – луч, вечно в поисках бога и райских кущ. Век подходит к концу под крылом Творца. Ты проник в сердца, но восторг слепца не заставит прозреть, полюбить рассвет: он не видит, что жизни – пределов нет. Да, возможно, что каждый мой шаг – враньё: alter ego моё о себе даёт в зимний полдень возможность узнать, губя, ибо не было вовсе со мной – тебя. Я ступал один. Никого окрест. Переменой мест, обнимая крест, что суждён был мне, занимался мозг… Я писал. И в чернильницу капал воск.
