Нас чертили по локоть в линейку, по выдох - в овал, Разбивали на спектр незримых лекал указатель «Мать», «Любовница», «Ведьма» - пыльный боя́зненный подвал, Где любой, кто сложнее, чем функция - предатель Сам себя. Век Вольтэ́ра учил: «Совершенен лишь тот манекен, Что зерка́лен мужскому уму, но лишён отраженья». Руссо́ плакал о нежности, пряча её в вольерЭн, Нарекая «природой» робкое самоуниже́нье. Мы читали Гегеля тенью у кухонных плит: Антигона, храни эти склепы семейного праха, Твой не писаный, подлый, негромкий, но выжженный быт Это форма твоя, это высшая степень размаха. «Частная собственность» стала ею я, «остовом нравственным» став, Пока он - человек универсальный Крои́л мирозданье. А потом тишина научилась срываться с застав: Тень тихонечко в комнату ставила стол, как признанье, Что для мысли нужна не мансарда, а просто твердый доход и замок, чтоб никто не вломился с советом «Будь попроще». Тень кричала: «Не верю, что мёд Вашей «женственной сути» — не липкая смесь из запретов! Мы — Другие. Всегда лишь Другие для вашего «Я», Нас ваяет ладонь, называя то фарфором, то гли́ной». Дифференциация — тонкая, подлая резь остриё, Разделительный нож между «шлюхой» и «чистой картиной». Нас учили: прозрачными быть, как акри́лова смоль, Сквозь которую виден лишь тот, кто действительно вечен. Закрывая глаза, в таз опуская лицо, точно в соль, Заклинала: «Умри, совершенная розой, — чтоб легче Ты вошла в этот мир куклой с фарфоровым, тусклым лицом». Но из трещин фарфора растет не привитый, а дикий Зверобой. изгибаясь живым позвонком, И он трескается, точно квадраты брусники Под подошвой идущей. Мы больше не «функция-мать» И не «чистая дева», не «то, что ребром не сломать», А сплошная текучая подпись на теле эпохи — Сложный сплав, где нет швов, где нельзя препарировать вдохи, Где молекулы ртути слились в неделимый поток. И последний философ, забыв про бинарный замо́к, Разбивает лекало о твердь, говоря вполголоса: «Женщина — не интэграл, а способность Собрать воедино разъятое зеркало космоса». They drew us to the elbow with a ruler, then, on a breath, into an oval. Split us into a spectrum of unseen patterns beneath the pointer: “Mother,” “Lover,” “Witch” — a dusty, frightened basement, where anyone more complex than a function is a traitor to themselves. The age of Voltaire taught: “Only the mannequin is perfect — the one that mirrors male reason but casts no reflection.” Rousseau wept for tenderness, hiding it in a cage, calling timid self-erasure “nature.” We read Hegel by the stove’s weak light: Antigone, guard these family crypts of ash — your unwritten, petty, quiet, but scorched life. That is your shape, that is the highest form of scale. “Private property” became me, I became as a “moral frame,” while he — the universal human — was slicing through creation. creation. Then silence learned to break away from the checkpoints: a shadow quietly laid a table in the room, as if confessing that thought needs no attic — only a steady paycheck and a lock, so nobody barges in with advice: “Could you be simpler?” The shadow shouted: “I don’t believe the honey of your ‘feminine essence’ is anything but a sticky mix of taboos! We are Others. Always merely Others for your ‘Self,’ molded by a hand that calls us porcelain or clay.” Differentiation — a thin, cruel cut, the blade between “whore” and “pure image.” We were taught to be transparent, like acrylic amber, through which only the one who is truly eternal can be seen. With eyes shut, face lowered into a basin as if into salt, she chanted: “Die, perfect rose — so you can enter this world more easily as a doll with a porcelain, dulled face.” But from porcelain cracks grows not some grafted thing, but wild St. John’s wort, bending with a living spine, splitting apart like squares of cranberries under a walking sole. We are no longer “mother-function” or “pure maiden,” not “what can’t be broken at the rib,” but a single flowing signature across the body of the age- a complex alloy with no seams, where breaths can’t be dissected, where mercury molecules have merged into one indivisible stream. And the last philosopher, forgetting the binary lock, breaks the pattern on the hard earth, saying under his breath: “Woman is not an integral, but the power to gather what was split into one mirror of the cosmos.”
