Я рос среди заборов, где закат, как ржавый серп, С неба резал день усталый, клал на струны как куплет. Там дорога, как вопрос, всё петляла в чёрный лес, Где почти любой ответ пахнул страшным словом "бес". Я однажды влез в июль, как в чужой большой пиджак, А под сердцем шевелился нервный маленький дурак. Мир дразнился как мальчишка грязью жестяных корыт, И казалось: каждый встречный либо враг, либо убит. Я спросил у деда ночью, где у страха кран и болт, Как не стать пустой бутылкой, если жизнь идёт враздолб. Он курил, как будто тучу привязал себе ко рту, И сказал, сплюнув в бессмертье, эту мудрость в тишину: Если мир глядит волчарой - Не показывай клыки. Пусть он думает: ты старый Гвоздь, забытый у реки. Если тьма полезет в душу, Словно пьяный почтальон, Сядь спокойно и послушай - То не рёв у страха - вой! А потом пришла пора и любовь, как трактор в сад Зарулила, переехав мои яблони подряд. Я стоял, как телеграфный столб среди чужих молитв, С проводами вместо нервов, с сердцем, полным острых бритв. Убежала она бойко, будто мел стряхнув с руки, Ну а я, в тоску одетый, будто в рваные носки, Опустел - стал из железа сердца и души мой храм, Там, где даже эхо, не звучит по вечерам. Я приехал к деду утром - весь из трещин, весь помят: Я надеялся на мудрость, что старики в себе хранят. Но он щурился на солнце, будто знал его порок, И швырнул мне прямо в морду удивительный урок: Если сердце стало пеплом - Не лепи из пепла снов. Пепел - это тоже пепел: Он исчезнет как фантом. Если боль грызёт, как крыса Половицу у окна, Значит, в доме есть всё ж смысл - Раз пришла жевать она. А под старость дед затих, будто колокол умолк, Будто слушал, как под полом время ходит босиком. Люд шептался: “Эх, уходит. В нём же мудрости амбар, Как бы мудрость эту всё же вытащить наружу нам?" Мы собрались у кровати: тётки, дядьки, я, сосед, Каждый ждал, что он откроет сокровенный свой секрет: Как с ума он не сорвался в этом мире дураков, И зачем Господь придумал столько лишних пустяков. Дед лежал сухой, как ветка, но в глазах трещал огонь, Будто он уже увидел мир какой-то уж иной. Я нагнулся ближе к хрипу, словно к проруби зимой, И спросил: “Скажи нам, деда, что нам делать с этой тьмой?” Он взглянул на нас с усмешкой - так глядят на полный бред, Как когда ты тащишь целый на плече велосипед. И сказал свой главный принцип, свой последний манифест, После этих слов и небо стало чуть честней окрест: Если мухи нападут, Не сдавайся - не беги: Ты скажи им, что ты - друг! И задорно подмигни. Ну а если эти мухи, Если мухи не поверят - Соберись, внучок, ты с духом - Хлопни по башке им дверью! Если мухи нападут, Не сдавайся - не беги: Ты скажи им, что ты - друг! И задорно подмигни. Ну а если эти мухи, Если мухи не поверят - Соберись, внучок, ты с духом - Хлопни по башке им дверью! С той поры я понял точно, сквозь гнильцу и сквозь бурьян: Мир не просит быть приличным, мир и сам немного пьян. И вся мудрость, может, в том, чтоб, не рядясь как будто торт, Знать, когда вести беседу, а когда - захлопнуть рот! Дед ушёл, как из сарая пропадает инвентарь, Не прощаясь с этим миром и не суетясь за зря. Но во мне живёт, как семя, прорастает что в земле, Тот последний совет деда - этот хриплый сельский дзен: Если мухи нападут, Не сдавайся - не беги: Ты скажи им, что ты - друг! И задорно подмигни. Ну а если эти мухи, Если мухи не поверят - Соберись, внучок, ты с духом - Хлопни по башке им дверью! Если мухи нападут, Не сдавайся - не беги: Ты скажи им, что ты - друг! И задорно подмигни. Ну а если эти мухи, Если мухи не поверят - Соберись, внучок, ты с духом - Хлопни по башке им дверью!
