Он был городским сумасшедшим, Он жИл на вишнЁвой, где сбЕр. В той жизни моей, прошедшей, Он часто ходил в этот сквер. Тот сквер, что напротив ДК. Скамейки и в лужах вода. Откуда жизни река Меня унесла навсегда. В любую погоду в пальто, И в кепке, небритый, хромой. Потертый пиджак наголО. К нему по дороге домой Я часто из школы спешил. Зачем? Сам не знаю! А вдруг Меня тогда заразил Его искромЁтный недуг. -Он шИзик!- кричали друзья. -Он псих!- повторяли враги. -С ним рядом никак нельзя! -Окстись, отряхнись, беги! Но я приходил каждый день, Пока не ушел он прОчь. Тогда расцвела сирень. И соловьи всю ночь. А как он читал стихи! Я был навсегда поражЁн. Как будто свои грехи СрезАл по живому, ножом! Как будто срывая плоть, Счищая коросту зла, Он рвал в своем сердце злость, До боли, до крови, до дна! «Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны». Он читал, и казалось мне, там На соседней скамье – МандельштАм! А вон там ПастЭрнак с папироской Повторяет медленно строку: «Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку». Вон Цветаева сидит в красивой шАли. Бальмонт что -то Белому твердит. А Ахматова из под вуали Очень строго на меня глядит. Северянин галантно щурится И, шатаясь, подходит к нам:- Миль пардон, моя, блин, не курится! Что за папиросы, трам- там-там! По соседству пьяный Есенин Разливает водку на троих. И читает, стоя на коленях, Покаянный свой великий стих: "Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь". А еще вон там Великий Пушкин Разливает гавайский ром. И в вуальке милая старушка Тихо плачет о чём -то своЁм. И я тоже плакал как ребенок, Потому, что просто хотелось плакать! А на ветке уже сидел бельчонок И махал нам приветливо лапкой. Так «гудели» мы до самой ночи, И читали стихи взапой! Пока местный уборщик- рабочий Не гонял нас поганой метлой. (метлой!!!!)
