[Spoken Word: narrator, calm, ironic] Я сказал: [Oleg: declaratory] – Это не метод! [Голос из толпы: uncertain] – Как не метод? – возразил мне кто-то без особенной уверенности. – Очень даже метод. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Уркин, прижавшись разбитой физиономией к голенищу чужого сапога, моргал на меня своими чёрными глазами и тоже ничего не понимал. [Oleg: lecturing, ironic] – Погром не метод хотя бы потому, что больше всех он на руку как раз мировому сионизму. Гляньте сами: какого исторического антисемита ни возьми – всё одно ему наставал шандец скорый и печальный. Где они, ваши Навуходоноссоры и Шикльгруберы? На свалке истории. А Пастернака с Мандельштампом в Союзе Писателей восстановили. Посмертно. Шостаковичу гражданство вернули. Государство Израиль прогрессирует как паралич. В списке лауреатов Нобелевской премии – одни евреи, и Андре Жид во главе... [Уркин: spiteful, from the floor] – За жида ответишь! – злобно сказал с пола Уркин. [Илэнькив: thoughtful, accented] – Вот ты о чем!.. задумчиво произнес интеллигентный западный украинец Илэнькив и стряхнул Уркина со своего сапога. – Что ж... Раз и Шнобелевская премия тудо ж... [Oleg: dismissive, quoting] – Талифа куми, Уркин! – сказал я. – Оставим главный лозунг русских революций недорезанным арабам! Смотри, больше не попадайся, а лучше вообще не воруй. [Spoken Word: narrator, warm] Уркин ушел умываться, а Вова Семеняка в обнимку с полотёром тихо улыбался, глядя на меня с заднего ряда табуреток. [Spoken Word: narrator, closing] Потом было всякое. [Spoken Word: narrator, quiet, night] Пришел в ночи ко мне Серебряков и признался, что он – гомосексуалист. Я было от него шарахнулся, но он поспешил меня успокоить, поклявшись, что я не в его вкусе, а просто горе свое принес излить. Я успокоился и кивнул ему: изливай. [Серебряков: plaintive] – Все бы ничего, – стал жаловаться Серебряков, – но, вот, понимаешь, не могу я в баню вместе со всеми ходить. Как войду, как увижу... Вытерпеть, конечно, все что угодно можно, но... Но уж больно старшина у нас глазастый... Если я, проходя мимо него, тазиком прикрыться не успел... [Spoken Word: narrator, ironic aside] Он мог не продолжать. Это восхищённое рявканье старшины до сих пор гудит у меня в ушах: «Р-р-равнение н-н-на Серебрякова!!!» Так вот, значит, в чем тут дело!.. [Серебряков: resigned] – Ну да. Он же, глупый, думает, что это у меня от природы такой... Ну, а уж когда он крикнет: «Равнение на...», – тут поздно тазиком прикрываться. Остается стоять, багровея, и принимать комплименты. Прошу заметить, незаслуженные. [Oleg: casual] – Скажи старшине, что ходишь в городскую баню. В сауну. [Серебряков: explaining] – Это мне и самому в голову пришло почти сразу. Я подошел к старшине и говорю: «Товарищ прапорщик, я в воскресенье в увольнении был, сауну посетил, вот билет надорванный, а вот как кожа от чистоты скрипит, разрешите мне в понедельник с ротой в баню не ходить!..». Старшина подумал и говорит: «В баню ты можешь не ходить». Потом ещё подумал и говорит: «Но яйца вымыть ты обязан!» Вот и весь разговор. [Spoken Word: narrator, ironic] О, этот наш старшина! О нём ходили легенды. Он являл собой, как было написано в литературе про одного боцмана, «колонну красного мяса» и чистым вербальным методом всегда добивался от личного состава чего хотел. Иногда меня удивляло, что этот тип человека, наиболее необходимый для военной службы, еще сохранился в советской армии, которая была похожа на всё что угодно: на тюрьму, на дурдом, на цирк с конями, но никак не на армию. [Spoken Word: narrator, wry] Лично меня старшина почему-то очень не любил. Сакраментальное обещание вывернуть мне, безобидному, матку наизнанку звучало из его уст чаще, чем «Ротаравняйсь!». Я в ответ гордо заявлял ему: «... поломаете, товарищ прапорщик... Моя матка, товарищ прапорщик, из того же материала, что у вас голова...». Но, конечно, про себя. Вслух же возразить ему не смел. За матку опасался. [Spoken Word: narrator, dry] Даже странно, что два такие интроверта не нашли между собой общего языка.
