Мэнклаб ч 212

[Spoken Word: narrator, calm, ironic]
Вот, сверкая в темноте исподним, из ленинской комнаты пробирается к своей койке узбек Птичка. Он, как всегда, ни черта в этом фильме не понял, но на ночном сеансе поприсутствовал – единственно ради того, чтобы подтвердить свою священную принадлежность к касте «неприкасаемых» – то есть ротных дедов. Чтобы хоть какие-то, самые мизерные остатки авторитета сберечь. Иначе его совсем зачушкуют и отправят помогать Уркину. Высидеть до конца фильма его, впрочем, не хватило – глаза начали слипаться. Что ж – уйти, не досмотрев, тоже может быть истолковано как позиция. «В большом рассеяньи взглянул, отворотился и зевнул». Но свиданья он мне не назначал.

[Spoken Word: narrator, wry]
Вот, важно сморкаясь, «впереди неся живот», возвращается из столовой изрядно раздобревший с начала нашего рассказа хлеборез Вадим Бакутис. Кивнув мне небрежно, он садится на свою койку и кличет молодого по фамилии Юрмаев, чтобы тот стянул с его ног хромовые сапоги. За это молодому будет пожертвована с барской губы сигарета «Мальборо» польско-кенийского производства, которую молодой выкурит в четыре часа ночи, тайком, в сортире, спрячась от всех, чтобы ни с кем не делиться. Нет, ни с тем, ни с другим у меня не ожидается ровным счетом никакого свидания.

[Spoken Word: narrator, wry]
А вот и Уркин крадётся со своего рабочего места, припадая к стене и настороженно зыркая по сторонам. Его поведение отнюдь не означает, что он что-то снова украл или норовит смыться, не закончив работу. Просто он не умеет по-другому ходить. У Фимы Уркина, как у булгаковских котов, всегда вороватый вид. Это топонимическая предопределенность. Я отступаю в тень. О свидании с данным персонажем и вовсе не может идти никакой речи.

[Spoken Word: narrator, calm, ironic]
И тут возникает ещё одна тень отца Гамлета и движется она в направлении, противоположном уркинскому, то есть от коек в сторону сортира. Призрак – весь в белом, как пиковая дама, но его нельзя не узнать даже в полумраке, потому что во всей дивизии ни за кем больше так уморительно не волочатся по полу завязки от кальсон.

[Oleg: quiet, in the dark]
– Здравствуй, Вова, – говорю я и выхожу из тени.

[Вова Семеняка: quiet]
– Здравствуй, Олег, – говорит Вова Семеняка и останавливается. – Ты-то мне и нужен. Или тебе не до меня?

[Oleg: gentle, ironic]
– Когда же мне не до тебя, – говорю. – Изволь. Рано или поздно это должно было случиться.

[Вова: nervous]
– Что случиться? – спрашивает Вова с некоторым испугом в голосе.

[Oleg: soothing]
– Ничего, ничего, – спешу я его успокоить. – Пойдем в коридор.

[Spoken Word: narrator, calm, ironic]
Мы идем в коридор, и я пытаюсь угадать, какая у Вовы проблема. Его любимая девушка замуж выйти не могла. Во-первых, он женат на пожилой женщине, а во-вторых, в его возрасте любимые девушки нянчат взрослых детей. Пожаловаться на кого хочет? Ерунда, обижаться ему здесь не на кого. Служба у Вовы лёгкая и спокойная, как сказали бы в наше время, альтернативная служба; петухом, во всяком случае, с табуретки ему петь не приходится. Или, в предвкушении окончания своего сухого закона, он собрался меня расспросить, где находится баба Зина? Чушь. Баба Зина – как компартия, она – везде. Шпионаж и гомосексуализм отпадают сразу, стоит только один раз взглянуть в круглые Вовины глаза.

4315/7500

[Spoken Word: narrator, calm, ironic] Но грёзы грёзами, а вместе с тем я ни на минуту не забываю о том, что я как бы на службе. В каменистой стране надолго мне задерживаться нельзя. Ведь ежели в такой момент меня спросить о какой-нибудь элементарной вещи, например о том, куда из ленинской комнаты исчезла подшивка газеты «Правда», я ведь могу набычиться и воскликнуть, нелепо взмахнув руками: «О донна Анна, не спеши узнать ужасную, убийственную тайнууууу!..». Легко догадаться, что после этого со мной сделают сослуживцы. Они разведут в ближайшей курилке большой костер и сожгут меня на том костре вместе со штык-ножом и ключами. Или отправят в психушку, откуда недавно выписали Баранова. Поэтому я, слетав пару раз к своим камням, в остальное время стараюсь ограничиваться грёзами попроще, например представляю себе, что это я – молодой повеса и жду свиданья. Собственно, почему нет? И я озираюсь по сторонам, чтобы не пропустить приближенья лица, свиданья с которым я жду, поигрывая штык-ножом и позвякивая ключами. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Вот, сверкая в темноте исподним, из ленинской комнаты пробирается к своей койке узбек Птичка. Он, как всегда, ни черта в этом фильме не понял, но на ночном сеансе поприсутствовал – единственно ради того, чтобы подтвердить свою священную принадлежность к касте «неприкасаемых» – то есть ротных дедов. Чтобы хоть какие-то, самые мизерные остатки авторитета сберечь. Иначе его совсем зачушкуют и отправят помогать Уркину. Высидеть до конца фильма его, впрочем, не хватило – глаза начали слипаться. Что ж – уйти, не досмотрев, тоже может быть истолковано как позиция. «В большом рассеяньи взглянул, отворотился и зевнул». Но свиданья он мне не назначал. [Spoken Word: narrator, wry] Вот, важно сморкаясь, «впереди неся живот», возвращается из столовой изрядно раздобревший с начала нашего рассказа хлеборез Вадим Бакутис. Кивнув мне небрежно, он садится на свою койку и кличет молодого по фамилии Юрмаев, чтобы тот стянул с его ног хромовые сапоги. За это молодому будет пожертвована с барской губы сигарета «Мальборо» польско-кенийского производства, которую молодой выкурит в четыре часа ночи, тайком, в сортире, спрячась от всех, чтобы ни с кем не делиться. Нет, ни с тем, ни с другим у меня не ожидается ровным счетом никакого свидания. [Spoken Word: narrator, wry] А вот и Уркин крадётся со своего рабочего места, припадая к стене и настороженно зыркая по сторонам. Его поведение отнюдь не означает, что он что-то снова украл или норовит смыться, не закончив работу. Просто он не умеет по-другому ходить. У Фимы Уркина, как у булгаковских котов, всегда вороватый вид. Это топонимическая предопределенность. Я отступаю в тень. О свидании с данным персонажем и вовсе не может идти никакой речи. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] И тут возникает ещё одна тень отца Гамлета и движется она в направлении, противоположном уркинскому, то есть от коек в сторону сортира. Призрак – весь в белом, как пиковая дама, но его нельзя не узнать даже в полумраке, потому что во всей дивизии ни за кем больше так уморительно не волочатся по полу завязки от кальсон. [Oleg: quiet, in the dark] – Здравствуй, Вова, – говорю я и выхожу из тени. [Вова Семеняка: quiet] – Здравствуй, Олег, – говорит Вова Семеняка и останавливается. – Ты-то мне и нужен. Или тебе не до меня? [Oleg: gentle, ironic] – Когда же мне не до тебя, – говорю. – Изволь. Рано или поздно это должно было случиться. [Вова: nervous] – Что случиться? – спрашивает Вова с некоторым испугом в голосе. [Oleg: soothing] – Ничего, ничего, – спешу я его успокоить. – Пойдем в коридор. [Spoken Word: narrator, calm, ironic] Мы идем в коридор, и я пытаюсь угадать, какая у Вовы проблема. Его любимая девушка замуж выйти не могла. Во-первых, он женат на пожилой женщине, а во-вторых, в его возрасте любимые девушки нянчат взрослых детей. Пожаловаться на кого хочет? Ерунда, обижаться ему здесь не на кого. Служба у Вовы лёгкая и спокойная, как сказали бы в наше время, альтернативная служба; петухом, во всяком случае, с табуретки ему петь не приходится. Или, в предвкушении окончания своего сухого закона, он собрался меня расспросить, где находится баба Зина? Чушь. Баба Зина – как компартия, она – везде. Шпионаж и гомосексуализм отпадают сразу, стоит только один раз взглянуть в круглые Вовины глаза.

0/500