(Куплет 1) Он начинал с ВенЕры в золотых волнах, Где плоть сияла, как рубИн на заре. Его кисть купалась в свете, как в снах, И папа римский кланялся ему в алтаре. Он писал царей, и богов, и нимф, КраплАк, кАдмий, ультрамарИн и киновАрь. Весь мир лежал у ног как дивный миф, И казалось, что смерть — это просто ложь, и твАрь. (Припев) Но крАски гаснут, когда уходит свет, И зеркало лагуны мутнеет к нОчи. О, ТициАн, ты видел всё, но отвЕт Не нашёл в своих самых мрачных прорОчествах. Венецианский пепел на пальцах дрожит, Холст ещё мокрый, а сердце — как камень. Ты писал любовь, но жизнь — это быт, И последний мазок обжигает, как пламя. (Куплет 2) Ты пережил сына. И жену. И друзей. В твоём доме на БирИ— пустые зАлы. Стук чумнЫх галЕр всё ближе, и злей, И город молчит, пряча морд оскАлы. Ты берёшь кисть— рисуешь эскиз, Где Христос уже мёртв, и Мария над ним. И Его рука безнадёжно упала вниз. И страшная тьма ползёт по стенам, как дым. Ты помнишь, как писал “ДанАю” при свечах, Как смеялась модель, обнажая плечи. А теперь — только боль в застывших очах, И похоронный звон, и горе человЕчье. (Припев) Но краски гаснут, когда уходит свет, И зеркало лагУны мутнеет к нОчи. ТициАн, ты видел всё, но ответ Не нашёл в своих самых мрачных пророчествах. Венецианский пЕпел на пальцах дрожит, Холст ещё мокрый, а сердце — как камень. Ты писал любовь, но жизнь — это быт, И последний мазок обжигает, как пламя. (Куплет 3 ) А за окном — не лагУна, а смрад, Каналы не блещут, а стынут, как воск. ГондОлы плывут не под песни — под взгляд ЧумнЫх дозорных, и по спинЕ мороз. МостЫ РиАльто закрыл на цепь ковАч, Торговые рядЫ — как пустые глазницы. Никто не выходит, лишь ветер-скрипач Играет на струнах оборванной птицы. Трупы в мешкАх, как товар на причал, Грузят на барки рассветом мглИстым. И кОлокол Сан-МАрко уже замолчал, Только чайки клюют что-то вонЮче -склИзкое. Чума не боится лекарств, она — страх, Она любит сырость и вонь этой гнили. И даже ПаллАдио в своих чертежах Не смог начертить, как спастись от бессилья. ВенЕция-дева, ты стала вдовой, Твои зеркала запотели от слёз И только старик у доски гробовОй Всё пишет Христа, но не видит — угроз. (Бридж) Так выйди на воздух — костры из тряпья, И факелы бьются в небесную высь. И лекари в мАсках –клЮвах, как стАя вороньЯ Спасти пытаются Эту жизнь. “У тебя бубон”, — орут ему слуги, И бросают тебя на солому в углу. А ты кричишь: “Оставьте меня, уберИте руки! Мне нечем дышать, я горЮ весь в бредУ! А за окном — чумнЫе “упырИ”, ТАщат тела в общУю яму в земле. И ты вспоминаешь свои алтарИ, Где ангелы пели, как будто во сне. В ту ночь он не кончил свою «ПьЕту», Кисть упала, и краска потеклАа, Как слёзы, которых не видно со света, Как кровь, что впиталась в края ремеслА. Чума взяла его, как простого гребцА, Ни золота, ни славы, ни папской бУллы. Он умер, в общей могиле — Отца, Отца всех живопИсцев, его слава уснУла. Но через месяц город затих, И в церкви ФрАри зажгли свечУ. Но никто не пришёл, только ветер стих, И не проронил слезу на парчУ. (Аутро) ТициАн, твой красный — это не кровь, Это чумный флаг над лагуной. Ты искал бессмертие, но вновь Проиграл тОй, что приходит дорожкой лунной. Чума не разбирает холстОв, Она жжёт имена в этом мире тлЕния. И только на дне общих рвов Мы все равны— и дурак, и монарх, и гЕний.
