(Куплет 1) Он покинул Крит, где пахло морем и кипарисом, Где византийским зОлотом горел оклад. Он искал секрет в венецианских ризах, Но нашёл лишь холод в римских стенах и яд. А потом — Испания, жУткая, как аутодафе, И Толедо, где ветер грызёт скалу. Где заказчик обвинил его в колдовствЕ, За картины и потустороннюю мглу. (Припев) Он писал не тела— он писал их души, Вытянутые свечи в огне витражей. Люди злОбно кричали: «Безумец! Послушай!» Но он слышал лишь музыку божественных огней. Эль ГрЕко, грек, чужак в чуждом доме, Твоя кисть — как меч, твой холст — как страсть. Ты искал свой храм, в этом адском содоме, И Господь помогал тебе не упасть. (Куплет 2) “ЭспОлио” — хамы сдирают ризы с Христа, Но Спаситель смотрит сквозь толпУ. Он знает: что Правды красота — Разрушит злобы скорлупУ. Ему платили медью за небесный жар, СудИли за удлинённые шеи, Он отвечал: “Я вижу мир, это пожар, А люди только мрачные тени” (Припев) Он писал не тела— он писал их души, Вытянутые свечи в огне витражей. Люди злОбно кричали: «Безумец! Послушай!» Но он слышал лишь музыку божественных огней. Эль ГрЕко, грек, чужак в чуждом доме, Твоя кисть — как меч, твой холст — как страсть. Ты искал свой храм, в этом адском содоме, И Господь помогал тебе не упасть. (Куплет 3) Но гений его не угас, Хотя кисти падали из дрожащих рук. И он рисовал — в сотый, в тысячный раз — ЛаокоОна, извивающегося как паук. Там уже не люди — там вспышки огня, Там пророчество, что сбылОсь через век. А город Толедо стоит, и глядит на меня Глазами того, кто был просто человек. А теперь — музЕй и зОлото рам, Его имя — как взрыв в тишине. Но при жизни он знал: это всё — обман, И правда — лишь там, на его холсте. Эль ГрЕко, прости, что мы поздно пришли, Что не поняли ниспОсланный свет. Ты ушёл в свой мир, где горят корабли, Где закат — это вечный ответ. (Куплет 4) Ему твердили: “Верни пропорции, брат, Сделай ноги короче, а небо — ниже”. Но он смотрел вверх, где грозный закат Разрывал облака, как мятежные крыши. Он писал не портреты — он писал приговор Ставил душу на холст, в борьбе с грехом. И в ответ получал молчаливый укор, Как удар по рёбрам хлыстом. Его кисть — как клинОк, что не знает пощады, Она резала канОн, как больную плоть. Говорили: “Безумец” И все были рады, Как можно больнее его уколоть. ( Recitative) А когда постарел, он ещё стоял у мольберта, Пальцы помнили трепет, но зрение таяло, как дым. Он писал “ПятидесЯтницу” — но кончилось его лето, Лето, когда он был ещё бунтарём молодым. А когда упала кисть — он не смог поднять, Словно ветер смерти задул свечу. Горько плакал Эль ГрЕко и не хотЕл понять, Что отныне подвиг не по плечу. (Финал ) Прошли века. Теперь его холстЫ — Как окна в мир, где времени нет. В них нет гламурной красотЫ, Но каждый мазок — это вышний свет. Эль ГрЕко не умер — он в трещинах красок, В разрЫвах ткани, в игре теней. Он — вечный герой византийских сказок, Герой из океана человЕческих страстей. Эль ГрЕко— как яркая вечная мОлния, Она горит и сегодня сквозь толщу векОв. И сколько бы ни было в мире зловОния, Ушёл он свободным от пошлых окОв. Свободным!!!
