Ах, Одесса-мама, коммунальный двор, всё историей пропахло от и до, дом, повёрнутый глазёнками во двор — все про каждого — обычный разговор. Будто пуговки на старенький салоп тёти Софы, той, которой лет за сто, окна разные — размеры и фасон, двери плотные — и ключик и засов. Только стены осыпаются-шуршат — никому из них не хочется ветшать, никому — переселяться на покой, ах, Одесса-мама, помнишься такой. А на третьем, на высоком этаже все балкончики осыпались уже, но ковры-знамёна свешены с перил силой памяти, не тяжестью вериг. Ах Одесса-мама, милая моя, Всё про каждого все знают — не таят родословную — до бабки-пра-пра-пра, в этом — вечная и главная из правд. И в ладоши радо хлопает каштан: он здесь тоже старожил, войну застал. Здесь Одесса-мама, южный колорит: умирать не надо — это ж не Париж!
