не суди́ меня́ по сестри́цам-сини́цам... и по жа́воронкам суди́ть меня́ тоже не на́до. и не мерь мой свет белизно́й пти́чьих кры́льев... не учи́ меня́ как взве́шивать э́ту любо́вь, не ищи́ мои́х птиц, стани́слав, они́ улете́ли, и деви́чий свет под ресни́цами вы́жжен давно́. они́ — лишь лёгкая пе́на на кро́мке прибо́я, пока́ я с тобо́ю в твое́й темноте́ пребыва́ю. да́вно не и́щу отраже́ния в чи́стой воде́, потому́ что сам в твоём о́муте очару́ю... ты кричи́шь мне из бе́здны... но ты не заме́тил, что я сам э́той лу́жи... да́вно черни́льное дно. моя́ любо́вь не легка́. и не в со́лнечном не́бе мой престо́л, и не в э́той чи́стой воде́ затаи́лся. и ка́ждый глупе́ц на инве́рсии согре́ться суме́ет, но не ка́ждый в твой хо́лод осо́знанно опусти́лся. твой испу́г пе́ред ко́смосом я́сен. бои́шься колла́пса, выставля́я весь э́тот мёртвый тлен как прегра́ду — до э́того, ви́дишь ли, то́же доду́мался сме́ртный, что за́пер свой дух в угла́х протрезве́вшего а́да. мне не ну́жно прибо́ров, что́бы взве́сить любо́вь к твое́й гни́ли, не ну́жно прове́рок на про́чность сухи́х алтаре́й. не пуга́й меня́ веса́ми, не грози́ мне распа́дом — твоя́ тьма мне доро́же моего́ пре́жнего све́та. мне не ну́жно про́бовать... нет никаки́х контуро́в. люблю́ твою́ тьму сильне́е, чем э́тод свет. твою́ тьму, что в тебе́ так усе́рдно копи́лась, уже́ бо́льше... чем свя́тость свои́х октябре́й. нет нужды́ проверя́ть. я люблю́ э́то, стани́слав, потому́ что всё э́то — я... и во мне проросло́. твои́ те́ни... слепо́й слизня́к на наво́зе — э́то гра́ни меня́. моя́ плоть. моя́ изна́нка секре́та. я да́вно полюби́л твои́х сестёр... части́ц тёмных, что въеда́ются в ткань твоего́ гнило́го тряпья́, твои́ вши на лохмо́тьях — живы́е мои́ телеса́, и слепо́го сли́зня... я назва́л свои́м бра́том, когда́ он поглоща́л... оста́тки твоего́ бытия́. это́т червь стра́ха... мой затаи́вшийся бог. я целу́ю в уста́ твоего́ парши́вого пса, что издыха́ет в пыли́, хрипя́ и теря́я си́лы. я вбира́ю дестру́кцию... мёртвого те́ла, в косми́ческом фо́не ловя́ твой после́дний вздох. я держу́ на ладо́нях твой га́снущий, пре́рванный пульс, и в гнию́щем кале́ке ви́жу свой еди́ственный лик. я атмосфе́рный пе́пел прижима́ю к систе́ме, что́бы плоть его́ ста́ла мои́м излуча́емым све́том. пусть роя́тся че́рви в гноя́щихся швах кале́ки, обниму́ его́ кре́пче, как мать прижа́ла дитя́. е́сли че́рви поле́зут нару́жу из э́тих швов — э́то я прораста́ю... сквозь них в твоём кри́ке. всё, что ты называ́ешь гря́зью, пре́будет наве́ки мое́й пло́тью и кро́вью, сквозь мо́рок и тлен пролетя́. не молчи́, жале́й же меня́, е́сли смо́жешь суди́ть, за мое́ бесконе́чное, чёрное, зло́е альбе́до. не оборвётся твой крик... и ого́нь не осты́нет. когда́ ва́ше со́лнце раста́ет в пусты́х облака́х — и́мя мне открове́нно, я стою́ у черты́, не скорбя́. люблю́ это́т ад, и нет во мне вы́сшей горды́ни, чем призна́ть эту без́дну... и приня́ть в ней тебя́. мы оста́немся здесь. и FRANX тебя́ обнима́ет.
