В тёмной башне, чей шпиль пронзал чёрные тучи, а стены стонали от ветра, жил-был колдун Карабус. Не жил — тлел, как горький уголёк, питаемый одной лишь злобой к миру людей, что копошился внизу, в долине, полной света и смеха. Зависть точила его, острее любой пилы. И задумал он не просто пакость, а месть изощрённую, чудовищную — подбросить людям свинью такую, чтоб сама память о радости извратилася. Не живую свинью, нет. Вспомнил он про ярмарочные безделушки — силиконовых свинок, пухлых и розовых, что лежали на прилавках, символы радости мужей у жен нерасторопных. Призвал он их тёмным зовом, и слетелись они к его башне, будто железные опилки к магниту. В своей высотной лаборатории, где вместо звезд в окнах застыли заклятья, он омыл их водами из Подземной Реки Легенд. Шептал над ними не слова, а самые сокровенные страхи, выдохи отчаяния, шёпот навязчивых желаний. И наполнил их единой, ненасытной целью. Колдовство его было коварнее змеиного яда и нежнее первого поцелуя смерти. Свинки эти, обретя странную жизнь, должны были по ночам проникать в дома, подползать к спящим и присасываться к самой их сокровенной сути — к источнику жизни, воли и страсти, что таится в телесном храме каждого человека, в самой святая святых. Они не кусали плоть — они пили самую душу. И вызывало это волшебство не сон, а плен — сильнейшую, всепоглощающую сексуальную зависимость, заставляла душу отрекаться от солнца, от хлеба, от близких. Жертва, охваченная неутолимой жаждой, медленно иссыхала, угасая в объятиях кошмарного сна, пока от неё не оставалась лишь холодная оболочка да тихая комната, в которой лежала ни в чём не повинная розовая игрушка, тёплая и довольная. Одна такая свинка упала через дымовую трубу в дом к Василисе Прекрасной. Когда девушка легла спать, свинка пробралась к ней между ножек, присосалась и начала поглощать её энергию. Василисе снился эротический сон, в котором она отдавалась безоглядно из-за своего неутомимого желания ко всей страже королевства. Она не лежала в постели, а стояла посреди тронного зала, а вокруг неё вся стража. Не в доспехах, а в набедренных повязках из шёлка, их тела пылали голодом. Они окружили её. Руки, десятки рук, касались её везде. Каждое прикосновение заставляло её тело извиваться от потребности, которая росла, как лесной пожар. Первым стал силач с огненно-рыжими волосами. Он поднял её, будто перышко, и прижал ее ко стене резной, и орудие, его стали мощь, как вошло в неё с одного толчка. Его удар отдался эхом в каменных сводах. Едва она успела опомниться, хватаясь за его плечи, как другой воин припал к её груди. И уста его, жадные, принялись пировать на сосце ее, смакуя, будто спелу ягоду. Её отпустили, и она упала на колени. Перед ней возникли ещё двое. Она, не раздумывая, склонилась к ним. Её переворачивали, укладывали и сажали на чьи-то колени и орудия. Её переносили, как трофей, каждое новое прикосновение, каждое новое проникновение не приносило насыщения, а лишь разжигало голод, раздувало пламя. Каждая поза, каждый новый страж — всё это новые муки ненасытной слабой плоти. Она теряла счёт времени и лицам. Она была центром вселенной, созданной только для этого — для бесконечного, всепоглощающего соития. Её тело желало, она все принимала, принимала, принимала, а желание пылало всё жарче. Но даже в этом сне, на краю сознания, тлела искорка, ощущение, что её пьют. Что с каждым оргазмом из неё утекает какая-то сущность — жизненная сила, воля, сама душа. В опочивальне же розовая свинка тихо посасывала, её тельце стало заметно теплее. Она была подключена к неиссякаемому, пока что, источнику. Другая свинка попала к Марфе-искуснице. Она пробралась к ней сзади и пристроила свой хоботок, чтобы сосать энергию и мучить красавицу. В ее сне её пышные бедра штурмовали полчища иноземцев. Своими заморскими орудиями между ног они проникали в нее сзади, она кричала и вопила, чтобы они не надолго оставляли ее с пустотой внутри. Она была у крепостной стены. Вокруг бушевала битва высоких иноземцев с кожей цвета оливок, со странными татуировками, за право прильнуть к её бёдрам, которые были выставлены на всеобщее обозрение. Первый подошёл и сразу раздвинул её дрожащие ягодицы и вонзил в неё своё «заморское орудие» с одного мощного рывка. Марфа взвыла. Боль смешалась с исступлением. Но прежде чем эта боль успела перейти во что-то иное, его уже сменил второй. Его член был толще. Он выдернул первого и тут же занял его место. Их было полчище. Они толпились и толкались в очереди, нетерпеливые и жадные. Они не давали ей ни секунды передышки. Как только один изливал своё семя, его место занимал следующий. Когда один, закончив, выходил из неё, на мгновение оставляя пустой, её тело, отравленное магией свинки, взывало к другому. Эта пустота становилась невыносимой. «Не оставляйте! — хрипела она. — Не выходите! Не оставляйте меня так!» Её вопли стали руководством к действию. Теперь они менялись ещё быстрее, так что в ней постоянно что-то находилось. Она стала сосудом, заполняемым экстазом, жаждущим еще и еще...
